БТК-фест Freak case: День четвертый

«Замри!»
Ник Стёр, Нидерланды

Алексей Гончаренко

Почему Марина Абрамович – художник и представляет свои работы на биеннале современного искусства, а АХЕ – театр и участвует в фестивале «Золотая Маска»? Искусствоведы говорят, что дело в самоопределении автора и исполнителя. Ник Стёр позиционирует «Замри!» как спектакль. Перформер берет камни и ставит их один на другой, преодолевая в отсутствии какого-либо подобия клея сопротивление материала и демонстрируя максимальное терпение и предельную сосредоточенность. Получаются скульптуры, которые благодаря театральному контексту фестиваля выглядят персонажами и вступают в свои отношения с их автором, друг другом и средой – сегодня спектакль шел во дворе Фонтанного дома, а завтра заполнит малую сцену БТК. Зритель не может близко подходить к объектам, но может свободно передвигаться по окружности, наблюдая за кропотливым трудом автора, а потом и за его итогом со всех сторон, попутно изучая эмоции других зрителей – перемигивающихся после удачно застывшей каменной мизансцены или задумавшихся в ожидании нового небанального композиционного решения Стёра.

 

Толстая тетрадь
Пермский театр кукол. Режиссер Александр Янушкевич

Страха нет

Яна Постовалова

Четвертый день БТК-феста 2016, можно сказать, прошел под знаком борьбы за мир – как во всем мире, так и в душе каждого из нас. Пацифистские настроения возникли спонтанно – в утреннем разговоре с Аариэлем Дороном: на встрече со зрителями и участниками фестиваля режиссер из Израиля рассказывал об идее создания «Пластмассовых героев» и о разных иных проектах, носящих, безусловно, антивоенный характер. В частности, есть у Дорона спектакль, в котором фигурирует Барби: в одной из сцен Дорон отрывает ей сначала одну руку, потом вторую, а затем укладывает на обезображенное тело некогда прекрасной куклы несколько солдат. Вот она – метафора насилия.
В вечернем спектакле «Толстая тетрадь» Александра Янушкевича по роману Аготы Кристоф, где действие происходит в Германии во время Второй мировой, тоже есть сцена, в которой главные герои – два мальчика-близнеца – растаскивают на части тело гигантской куклы-солдата, отрывая сначала руки, затем ноги, оставляя лишь туловище и голову. Процесс расщепления тела другого им интересен также, как познание тела собственного.
Историю А. Кристоф, ставившуюся в России довольно часто, Янушкевич представляет, соединяя разные типы театров: здесь на равных существуют театр объекта, когда отдельные элементы и привычные нам предметы внезапно оживают, раскрывая и обнаруживая совершенно необычные функции, являя публике причудливое нутро; здесь есть и собственно театр кукол – те самые главные герои-близнецы, которыми пытаются управлять взрослые; есть, конечно, и театр драматический: Сергей Арбузов и Александр Шадрин постоянно присутствуют на сцене в «живом плане».
В пространстве, создаваемом Янушкевичем, война, надолго обосновавшаяся в мире этих самых мальчиков, проявляет себя во всем: в образе странной, страшной, даже безобразной, похожей на Ее Величество Смерть бабушки, что старается экономить на всем – даже куске мыла, и потому не моется годами, становясь буквально все серее и страшнее день ото дня. Война заявляет о себе в образе вернувшегося из небытия еле живого солдата-отца. Она присутствует в бесконечных допросах, учиняемых гестаповцами. И даже выходит в неожиданной роли рыжеволосой соблазнительной жены священника (что берет шефство над детьми), так напоминающей Марику Рёкк.
Серый мир, тишину которого то и дело нарушает звук разрывающихся снарядов, существующий на фоне хроники военных действий, где гибнут самые близкие и дорогие, и в ужасающе страшные моменты, остается миром детским – не взрослым. Александр Янушкеви совершенно, говоря о темах животрепещущих, о моментах сакральных, делает это просто, без пафоса.
Заявленный с самого начала мотив игры, пока зрители толкутся в зале в поиске предоставленных администраторами мест, актеры тихонько играют в солдатики, скидывая одного за другим в гигантскую яму - в считанные минуты целая рота беззвучно исчезает в черном котловане, сохраняется вплоть до финала. Здесь и пытки не могут нарушить ощущения неприкосновенности, природной защищенности: изуверства гестаповцев, допрашивающих детей и при каждом ответе окунающих то одного то другого головой в таз с водой, напоминают скорее ребяческие забавы.
Мир детей, свободный от морали и общественных догматов; мир, в котором равно возможны, как смерть, так и воскрешение; мир, где все – только игра в салочки, и страха нет; мир наивного восприятия жизни. Самым страшным событием становятся вовсе не факт ухода матери или бабушки, и даже не гибель одного из мальчиков, а факт их потенциальной разлуки. Ведь чудо возможно только до тех пор, братья вместе. Но вечно вместе быть не возможно: «Что поделаешь? Война!»